Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

жеребца, не очень торопился, желая дождаться ее, поговорить с ней. Но ни лесничий, ни Вера не появились. Увидел он Веру, когда уже отъезжал от домика. Она спешила домой с малокалиберкой в руке. Овчарка бежала следом.

Девушка помахала рукой Никитину.

— Выспались, засоня? — весело спросила она. — А мы с Дамкой уже обошли свои владения. Позавтракали?

— Да. Спасибо. Что так рано гуляете? — сказал он и спрыгнул на землю.

— Мы каждое утро гуляем с Дамкой. У нас режим. Мы чуть свет — уже на ногах. Вы куда сейчас?

— В Вязевку.

— Я провожу вас немножко. А то не туда поедете. Не смейтесь. Вот куда бы вы сейчас повернули?

Никитин махнул рукой перед собой:

— Прямо по этой просеке поеду.

— Ну и не попали б в Вязевку. Эта просека ведет к Хитрову озеру. Слыхали про такое?

— Слышал.

Они прошли молча метров двадцать, и Вера остановилась.

— Можно задать вам вопрос? — спросила она.

Он засмеялся:

— Хоть десять!

— Только вы должны правду сказать.

— Обязательно.

Она прочертила носком тапочка полосу на матовой от росы траве.

— Вы заметили во мне какую-нибудь странность?

— Нет, — соврал он.

— Э… ну вот… и вы солгали. Зачем?

Она как-то вся съежилась, стала еще меньше и тоньше.

— Зачем? — повторила она шепотом.

И Никитин сказал правду: его удивило то, что она, обращаясь к нему, либо сильно щурит глаза, либо широко раскрывает их.

— И только? — с надеждой в голосе спросила она.

— И только.

— Дайте честное слово.

— Честное слово. Клянусь вам.

Вера засмеялась, пробежала вперед и указала рукой:

— Вот здесь поезжайте. Прямо к Вязевке выберетесь, — и заспешила к домику. — И к нам заглядывайте! — крикнула она и помахала рукой.

Никитин проводил ее взглядом, покуда Вера не скрылась за деревьями. Вскочил на Зайца. Некоторое время ехал, размышляя о новых знакомых: очень приветливы, речь их простая, но не деревенская. Похоже, городские люди. Что здесь Вера делает? На лето приезжает сюда? Ни лесничий, ни она ни слова о себе не говорили…

Лес кончился. Дорога огибала большую поляну, поросшую кустарником. Старик в картузе без козырька и двое подростков корчевали пни, кусты при помощи трактора. К трактору было прицеплено что-то похожее на огромную соху. Старик и подростки заводили теперь эту соху под толстый осиновый пень. Старик махнул рукой, трактор взревел, дернулся. Надрываясь, врезаясь в сырую почву, тянул соху. Но пень не поддавался.

— Постой! — крикнул старик, утер рукавом фуфайки лицо. Вытащил из-за ремня топор, принялся обрубать корни.

Никитин придержал Зайца. Так вот откуда уже с месяц с утра до вечера доносился рокот трактора! Расчищают поляну.

Старик сунул топор обратно за пояс, ухватился за длинную рукоять сохи.

— Давай, Егорка! — крикнул он.

Трактор снова взревел, трос натянулся. Под пнем что-то глухо лопнуло, и глыба корней, земли поползла к краю поляны. Никитин понаблюдал с минуту за работавшими, тронул жеребца…

Свинарник в Вязевке строили за деревней на бугре. У самого леса, чтобы ребята не заметили его, Никитин свернул с дороги в лес. Не доезжая метров пятидесяти до места постройки, спрыгнул на землю, пошагал пешком. Прислушивался к звукам, доносившимся с объекта. Отлегло от сердца, когда услышал стук ломов, лопат, — работают! И он, стараясь не наступать на сухие ветки, поспешил обратно. Надо было приучать этих сорванцов работать без надзора. Ни ругань, ни наставления не действовали на них. Надо было приучать к элементарной мысли: они сами, без надзирателя, могут заработать деньги.

Потом Никитин съездил в «Красный пахарь». В Войловке сказал бригадиру пожилых, плотников, чтоб тот с завтрашнего дня приступал к заготовке леса. Выписал бригаде на неделю продуктов в правлении. И в Вязевку вернулся в начале девятого вечера. Сергеевна была дома. Стояла на коленях у своей кровати в боковушке. Выкладывала из-за пазухи деньги. Раскладывала их по купюрам: рубль к рублю, трешка к трешке. И мелком чертила палочки на фанерке. Никитин наблюдал, как она считает деньги. Есть ему не хотелось. Налил в кружку молока, отрезал хлеба. Сел на скамейку, ждал, когда хозяйка окончит подсчет. Наконец та поднялась с колен, покрестилась, кланяясь иконе и шепча молитву. Вздохнула с облегчением.

— Сколько выручили, Сергеевна? — спросил он.

— Сорок три рубля, Митенька. Да Ваське два рубля дала — всего сорок пять с копейками.

— И не ошиблись? — кивнул он на фанерку с пометками.

— Нет, что ты. Чай, не грибы, деньги считала, — проговорила она задумчиво и всплеснула руками: — Уж больно шумно стало в Новогорске, Митенька. Машины так и снуют, так и снуют! У меня, право, голова даже разболелась, не чаяла, когда выберемся оттудова!

— Да, там теперь шумно, — согласился Никитин, мгновенно переносясь мысленно в Новогорск: главная улица сейчас уже запружена гуляющими, играет музыка. Приятели его, прорабы, переодевшись, идут в парк или еще куда-нибудь… Вспомнился домик лесничего. Съездить к нему? Что Вера сейчас делает? Славно у них… «Завтра загляну», — подумал он, встал и снял куртку, оглядывая свой рабочий стол.

Сергеевна, сунув деньги под подушку, готовила корове пойло.

По открытой створке окна постучали, и мужской голос крикнул:

— Гришчиха, завтра на Змеевскую поляну едем!

Это бригадир наряжал на работу.

— Знаю, знаю! — откликнулась Сергеевна.

Разложив свои бумаги, Никитин подсчитал, что сделано за прошедшую неделю. Выписал наряд на заготовку бревен. Читать сегодня не хотелось. Покуривая, смотрел в стену перед собой. Опять подумалось о том, как сейчас проводят время приятели в Новогорске. Опять подумалось о лесничем, о Вере. Возможно, сидит в такой вечер на крыльце, играет на баяне. Или с отцом копошится в молодом саду. Воюет с медвежонком…

Сергеевна, уже помывшись в бане, сидела в боковушке на кровати, расчесывала большим гребнем волосы.

— Сергеевна, сколько вам лет? — спросил Никитин.

— Да сколько… Седьмой десяток поди пошел… После нонешнего успенья шестьдесят и стукнет.

— А почему вас Гришчихой зовут?

— Мужика Григорием звали, вот я и Гришчиха.

— Муж на фронте погиб?

— Да нет, не на войне, дома. От живота помер. Его призвали воевать, но потом отпустили с бумагой, что, мол, болен, не годится на войну… И месяца не отслужил — вернули. Я ездила за ним на станцию. Язву эту у него обнаружили. Как привезли его, он и слег. Ничего не ел, только воду пил. А потом и помер. И помер-то как, Митенька, рассказать — и то страх возьмет! Помню, сбегала я в магазин, соль тогда привезли. Вернулась, гляжу: скелет живой висит на жердине. Вот тут жердина была протянута, на ней белье я сушила. Обвил мой Григорий жердину руками и ногами и висит. Упала я